Несколько месяцев назад она узнала, что больна уже неоперабельным раком лёгкого.
Она встретила это известие с необыкновенным мужеством. Все эти месяцы, превозмогая боль, думала о других: о близких, о многочисленных авторах, рукописи которых заполняли дом. Старалась кому-то успеть помочь. Собрала материал для своего последнего проекта: книги произведений людей трудной судьбы, преодолевающих тяжёлые болезни... Первые экземпляры книги "Люди мужества" (издание "Эдиты Гельзен") успели появиться при её жизни. Да будет земля ей пухом. А её стихи будут жить.
* * *
Я в белый коридор ступила,
шелестя,
Отметив на ходу, что здесь не мел,
а мрамор…
Один порыв — туда, где сын — еще дитя,
Второй — туда, где ждут,
обнявшись, папа с мамой.
Вот так бы и застыть:
ни взад — и ни вперед…
На этой высоте — дыханье
с перехватом…
Невидимый другим
пронзительный полет,
Где чувствуешь себя
смертельно виноватым.
* * *
Не беда, если копится тихая грусть,
И прощаем друзей, и на Бога не ропщем…
Предпоследняя ясность вливается в грудь,
Как звенящая высь — в облетевшую рощу…
Синева ноября и крадущийся шорох вдали…
И спина, обращенная в слух, вздрогнет:
хрустнули ветки…
С опозданьем на вздох…
И нахлынувший запах аптеки,
И углом под ребро улетающие
журавли…
…Чьи холодные руки на веки легли
Словно в детской игре…
Неужели навеки?
* * *
Все будет так же, как при мне,
хотя меня уже не будет:
щербинка эта на луне
и суетящиеся люди.
И золотое Рождество
с его цинизмом, китчем, сказкой,
и детской правды торжество
в тетрадке, названной “раскраской”.
Мы наполняем трафарет
беспечной зеленью надежды.
Шальной прибой, полночный бред,
зимы веселые одежды.
И вдруг в предчувствии конца
печаль под сердцем шелохнется.
И от Небесного отца
лицо к земному обернется.
Какой отчаянный бедлам
трудов и дней, беспутно ленных…
И сердце рвется пополам
на Здесь и Там, на две Вселенных…